МЕТАНОЙЯ

По врачам да по храмам

Разбросали своё одиночество.

Под цветным абажуром

Коротали вечерние новости.

Разливались на граммы,

Без почина закутавшись в почести,

Декадентским бордюром

Обрамив неофитовы повести…

 

Я пытался держаться,

Завязав узелки на сомнениях,

Я отряхивал плечи

От сумбура просвистанных слоганов.

И со скорбью паяца

На зрачках, утонувших во мнениях,

Я царапал свой вечер,

Вырывая каноны из коконов…

Я прошу у порога Бога –

Потерпи меня хоть немного…

Я ещё не открыл всех шлюзов

И не рвусь я откинуть кузов.

 

Из трясины запоев, спетых

На замызганных трёх монетах,

Я ору и вгрызаюсь в гривы

Послезавтрашних переливов.

 

Молотком черепной коробки

Я вбиваю бутылки в пробки,

Я цепляюсь за крохи света,

Заблудившись в болезнях лета.

 

На соплях плохо скрытой лести

Продолжаю свой пляс на месте

В ритме вальса на пять четвёртых

В пантеоне глазниц потёртых.

 

Билибом милицейских будок –

Я застрял в лазарете суток,

Где мой Васька с твоей Сенною

Захлебнулись спиртной волною…

 

Я рассыпался на запчасти,

Прожевав промежутки счастья,

Сохранив лишь Луны огарок

В катакомбах протухших арок.

 

Боже мой, донеси до меры,

У Любви не убавив Веры.

Боже мой, мне с утра в дорогу,

Не бросай меня у порога!..

В светло-розовых окнах -

Бирюзовая небыль,

Желтоватая нежить

И прыщавый апрель.

На голодных поклонах -

Придавившее небо,

И никак не утешить

Грехопадку-капель.

 

Хруст бумажных растений

На асфальтовых трактах,

Площадные признанья

Из окурков и губ.

Скрипы новых движений

В старых кинотеатрах,

Лобовые лобзанья

На глазок да на зуб.

 

Я там тоже шатался

Без души и без дела,

Зависал на сиестах

Несмолкаемых драм.

На сердца прилеплялся

И сосал оголтело,

И к Адамовым жестам

Подрифмовывал храм.

 

Неофиты неонов

И вагины вагонов,

Шаровары и шланги –

Все молол я в горсти.

Но хватал за удачу

Подземелье на сдачу

Мой рассветный архангел,

Не успев вознести.

А Пальмира лечилась

К юбилеевым охам,

Штукатурила щёки

И лизала дома.

Зашивалась, сушилась

От Гоморр-геморроев,

От болотных запоев –

И трясла закрома.

 

Высыпала кумиров

На посты-постаменты

И кичливо болтала

С балаболкой Невой,

Избавлялась от жира,

Отдаваясь в аренды,

И мостами зевала,

Позволяя постой.

 

Ты росла из молчанья,

Тёмных чаяний чайных,

Из разлива молочных

И малиновых рек.

Ты плела из незнанья

Нелюбовей случайных

Сарафаны заочных,

Ожидаемых нег.

 

И болела весною

Восемнадцатилетки,

Подбирая аккорды

На мольберте пути.

Я разделал струною

Полотно грудной клетки,

Перерезал аорту

И сказал: “Заходи”.

Постный пот на побитых стёклах.

Суть размазана в бликах блёклых.

Не смотри, что поутру встречи

Растекаются в липкий вечер.

 

Не пеняй на пингвинью радость,

Что от крыльев осталась малость.

Мы запрём твоих птиц надёжно

В моей клетке груди тревожной.

 

И сопения о высоком

Мы разбавим томатным соком.

И тогда фальшь не станет старше,

Мясорубя  сомнений фарши.

 

Мой апрель и тебя приветит,

Литургией в грязи пометит,

Когда, наспех от снов очнувшись,

Дёрнем по воду, не обувшись.

 

Где-то лавры, венки и мирты,

Где-то просто ожоги спирта.

Лишь подснежников пустоцветы

Разлетаются на приметы.

 

Уходя, не забудь остаться

И поведать о вечном вкратце.

Умирая, сотри мотивы.

Всё вернется – и станем живы…

Двуличен. Неаутентичен.

И к смесям креплёным привычен.

А ты кого, дура, искала?

Того, кто открыт от начала?

 

И в потных заплатинах пятки,

И странны иные повадки.

А ты о ком, падла, мечтала,

Когда короля нагадала?

 

С утра ко всему безразличен,

И к вечеру – преувеличен.

А ты чего, курва, хотела?

Здорового духа и тела?

 

Не транспортен, не социален.

На службе не твёрд, не нахален.

А ты по ком, стерва, сопела?

В оклад заколпачить хотела?

 

Вот ужин. И белая скатерть.

А тут всё – сонеты да паперть…

Кого ж ты, сучара, лепила?

Всех, думала, перехитрила?..

 

От стереотипов отличен.

Опять же – неаутентичен.

А, слова такого не знаешь?

Так хрена за жизнь пустолаешь?!

 

Не любит Бандераса Тони?

И суть видит, как на ладони?

А ты на кого промокала,

Подушками течь затыкала?..

 

Кармичен. Неаутентичен.

И – все говорят – необычен…

Так раньше бы думала, гнида,

Как мёд отличить от акрида!

 

Опять не втыкаешь? Ну, ладно…

Валяй, пускай слюни обратно

На телеформатных героев

На жир новостей из помоев.

 

А я пошагал похмеляться –

Не всё ж на сушняк распыляться!..

За полночь

Стихли укоры, молитвы и жалобы.

К Высшему

Жались лишь шорохи кровосмешения.

За полночь

Крысы вернулись на мокрую палубу.

Выживу,

Если достанет теней для сомнения.

У природы до срока месячные –

Октябри заснежились белым.

За стеною – окурки лестничные

И признания между делом.

 

Расфасованы нормы суточные

Телогреек, вина, спасений…

Междометия промежуточные

Да по форме скорбящий гений.

 

Зарастает душа рассказанная

Диссидентской, эстетской стужей,

И объятья, молвой размазанные,

Леденеют убитой лужей.

 

И цыплята, в осень несчитанные,

Коммунальным омлетом сыты,

И поэты, собой упитанные,

Жгут лучины битень-корыта…

 

В поднебесье схватки предродовые –

То ли взрыв, то ли вновь Спаситель…

Я нащупал созвучья кодовые –

Шевельнулся в партере зритель.

Подшитые лыком,

Убитые криком,

Зарытые с шиком,

Забытые мигом.

- Что, брат Пушкин!..

-          Да так, брат Брут…

- Где же кружки?

-          Да вон несут…

- Кто несёт? — Да

Вон тот балбес.

- Вроде Данте?

- Да нет, Дантес!..

Помолившись, приступим к войне,

Окрылившись сознанием цели,

Укрепившись в рекламной цене

И прикинув в издержку потери.

 

Помолившись, приступим к борьбе

За ничтожно высокое дальше,

Затирая следы в ворожбе

И в сомнительном поиске фальши…

Такая вот незадача –

Рассвет не падёт без плача.

И хоть год за день поститься –

Не выстрадав, не родиться.

 

И хоть за Стеной – свобода,

Под толщей Стены – болото.

Слепы без следов пороги,

Без выдохов смрадны вдохи.

 

Трещат провода над птицей –

Не зная пути, не взвиться.

Речёт перезвон вечерний:

К корням – чрез трущобы терний…

Когда герои собирались в стаи

И расщепляли будущее завтра,

Я был ещё игрушкой безымянной,

К которой подходили, но не брали.

 

Когда героев заряжали в порох

И ослепляли гербовым сияньем,

Из песен мне знакомых и не очень

Я выбирал припевы те, что громче.

 

Когда герои лились в брудершафты,

Припоминая нищие победы,

Я им менял подносы и с восторгом

Мотал в усы прогнозы и прозренья.

 

Когда герои гнили и серели,

Я выставлял свой терем на продажу

С апломбом новожильного геройства

И опытом предшественников славных.

 

Потом старел и говорил: “Мудрею!”.

Потом мудрел и говорил: “Старею…”.

И поминал героев и геройство

Пластами философских категорий.

 

А жизнь скользила по воде столетий

Кругами непрерывных поколений,

С базарами поруганных тщеславий,

С героями. И теми, что не очень…

Когда заряжали дела в предрассветные пушки

И скорбно рыдала смола свежеспиленных снов,

И мир, безобразно большой, пребывал на просушке,

Мы тихо любили, не помня ни слов, ни шагов.

 

Я знаю – большими делами разрядятся пушки,

И муть передела накроет тоски пелена.

Но после потопа останутся те, кто воздушней,

И мы обретём эту осень с тобою, княжна…

Она воевала во снах за своё совершенство,

Хоть День Серебра для Неё всё не мог наступить.

И вечность сполна отдавала за блики блаженства,

Но с Ней ему было немного удобнее быть.

 

Большие слова о делах превращал Он в болтанку,

Давление буйных созвездий мешало ходить.

Но снова на скатерть сходила к Нему самозванкой,

Ведь с Ним, ей казалось, гораздо приятнее плыть.

 

И пьяные джокеры лезли и портили семя,

И кухонный демон плясал, заставляя сидеть.

Но Он отряхнул рукава, и Она смыла время –

Вдвоём оказалось сподручней забыть и взлететь…

За стеной – стена,

Кирпичи, бетон.

Позади война,

И нетрезв Харон,

 

И гниёт весло –

В киселе кулак.

Небо вбок снесло.

Жаль, что вышло так…

 

Калькулятор снов

В простынях завис.

И рассвет багров,

И дрожит карниз.

 

Я увидел свет,

Да на раз обмяк.

Перепет куплет.

Жаль, что вышло так…

 

Горемык-бойцов

Схоронила синь.

Обожжённых ртов

Шелестит аминь.

 

Берегла меня –

Вымывала шлак.

Да не вынес дня –

Жаль, что вышло так…

 

На цистернах глаз -

Асмодеев лик.

Многоточья фраз,

Не слетевших в крик.

 

Ты плела апрель,

Я — назад в дубак…

Бьётся быль о мель,

Жаль, что вышло так…

 

Я опять к тому,

Что печален смех

Тех, кто видел тьму,

 И не вымыл грех.

 

Путеводный крест -

И обочный мрак.

Нет свободных мест.

Жаль, что вышло так…

 

На твоей казне -

Золотой замок,

А в моём вине –

Лишь тостов оброк.

 

На моей Луне –

Перегар-кабак.

Я опять на дне…

Жаль, что вышло так…

 

Ты прости тоску

 По себе самом,

 Эту боль в мозгу,

 Эту дрожь о Нём.

 

Ты хотела жить –

Я заснежил стяг. 

Видно, время плыть…

Жаль, случилось так…

Осень во чреве, а я до противного трезвый.

Маревом стелет бессонье сердечную прорубь.

Крестики-толики мерит помётами голубь,

Щурится мир чехардою наточенных лезвий.

 

Гарью  убитого утра прокашлял будильник -

Снова скрестись небесами, гадая, где брызнет…

Люди снуют, набивают мечтой холодильник,

Нервно цепляясь  за  крохи навязанной жизни.

Ползёт к земле демисезонья ртуть.

 Хожу один, от липких лиц отбившись.

 Стреляю мелочь на обратный путь,

 Небесных вод Хранителем родившись.

 

В ушах – всё те же Zappa, Van Der Graaf,

 Курю с  балкона девятиэтажно…

 Внизу остатки жизни гнут, кто прав,

И ждут конца, что, в общем-то, не важно…

Всё поставлю на то, в чём нет

Ничего, кроме стуж да луж.

Потеряю надолго свет –

И сорву самый главный куш.

 

Изорвусь, изрешечусь в прах,

Измельчаю до немоты,

Но забуду, как помнил страх,

И занежусь в твои цветы.

 

Опростаю от снов суму

И советов, кому не лень,

Соберу поднаготных тьму –

И повыпарю в банный день.

 

Всё поставлю на то, в чём нет

Жирных пятен от громких фраз.

Семь ворот запахну от бед,

Лишь для горя оставлю лаз,

 

Лишь для горя, что прогорит

И оставит полям золу.

Там, где поутру не болит,

Не распустится ввечеру.

 

Всё размажу на свой манер,

Распатроню на странный лад,

Вылью душу в тринадцать вер –

И украшу забытый сад.

 

Изотрусь с головой в песок,

В мешанину своих дорог,

На следы намотаю срок –

И на ложе сменю подлог.

 

И на тот запредельный стук,

Что дошедшим дарует Лик,

И на бархат согревших рук,

Не поверивших  в лязг вериг.

 

Всё отрепье засуну в пасть

Однозначных, решённых дней.

Прикуплю королей не в масть –

И с горы поперёк саней.

 

И однажды, в свой скрытый срок,

Распущусь, разбутонюсь в цвет –

И спою пыль своих дорог

Да пыльцу чёрно-белых бед.

 

Всё поставлю – себя пожну,

Уцелею – и стану звук.

Обмотаю собой струну –

И коснусь твоих влажных рук.

Свечи допотели,

Лёг скульптурой воск.

Умерли метели,

 С песен стёрся лоск.

 

И, не приосанен,

Не побрит и плох,

Дремлет мой Сусанин

В дебрях старых строк.

 

Тихо над равниной

Жёлтых фонарей,

Чернь под парусиной

Жуть-нетопырей.

 

Луковкой собора

Не слезится мир,

Не гоняет сора

Ветер-Мойдодыр.

 

Не стучат кареты,

Не дают руки,

Скопом спят поэты

В комплексе тоски.

 

И сопит насильник

В деве молодой…

Выключен рубильник.

Тишина. Покой.

 

Не клубятся мысли,

Не снуют сердца.

И усы обвисли

Моего стрельца,

 

Что хотел амурить,

Да напился пьян…

Полночь лба не хмурит,

Не скрипит диван.

 

Тишина, прохлада.

Незачем бежать.

Ничего не надо.

Даже закирять.

 

Нет стремлений боле,

Нет дорог в узде…

Лишь бы спал подоле

Мир в моей мечте!

Как бы было ещё, если б не было так,

Кем бы стыло плечо, каб не этот бардак,

Что бы было тогда?…

Моя смерть тормошит жернова этих дней,

Твоя жизнь не спешит повенчать меня с ней,

Льдом не станет вода…

 

Как бы было тогда, если б мы не уже,

Если б нашей Душе не звенеть неглиже

По глухим городам?

Мои руки рекут всем стихам надобро,

Твои губы несут в мой алтарь серебро

По разгаданным снам.

 

За стеною – подъезд, за подъездом – Луна.

Твой изысканный жест – пробужденье от сна,

От похмельных оков…

С кем бы было тепло, каб не этот бардак,

Кто бы дал мне весло, если б было не так?

Между двух полюсов…

Охают шторы оконные

Пыльным кокетством.

Пахнет зубами сверлёными,

Краденым детством.

 

Тенью стенною пристроилось

Время внатяжку.

Сбоку легла, успокоилась

Ночь нараспашку

 

С устрицами нерассосанных,

Странных объятий,

С оползнями неопознанных,

Ранних апатий.

 

Я собираю всех пройденных,

Целых, порожних,

Просто рублёвых и сотенных,

Дальних, подложных.

 

Мерно секу километрами

Рваную память.

Бликами томными, пеплами.

Солью и гладью.

 

Локти, колена, каления

Лакомых рвений,

Изморозь и измождение

В сонме сомнений

 

С радугой песен непознанных,

Неприоткрытых,

С патокой сплетен заёрзанных,

Неперешитых.

 

Не заробеть двуязычием

Вер да поверий,

Не затереть безразличием

Снов и империй

Всех, кто закидывал кепками

Надолбы бреда,

Смерть изрешетив зацепками

В поисках лета…

 

С тенью настенной играется

Прошлое в бисер,

Книжной трухой осыпается

Будущий смысл.

 

Катится небо толчёное

С век космонавта.

Тянет капустой тушёною -

Найденным завтра.

Сумрак нашептал эпитафии

Смеху ли, страху ли…

Камни ледяной Скандинавии

Помнили, плакали…

Мечты не бродят босиком,

В витринах мечется достаток.

Теряет сердца метроном

Тохикардический осадок.

 

Всё здесь – и липкое “люблю”,

И вёдра звёзд в колодцах песен,

И рёв хард-коров февралю,

И медляков июльских плесень.

 

Всё тут – и нечего искать:

Сомненья (в меру) и надрывы,

Рассветным бризом дышит гладь

Из всепрощений и отливов.

 

Всему заря, всему заход,

С поочерёдностью влечений,

И более не колебёт

Чесотка прерванных забвений.

Стремглав помянут.

Темно, хоть тресни.

Я был натянут –

И кончил песней. [spoiler]

Город [spoiler]

Посреди перемычек мостов и величья погостов,

Омываясь безвкусным и серым июньским дождём,

Я стою и крещусь паутиной кривых перекрёстков,

И мой город мне смотрит в лицо обезличенным днём.

 

Я искал беспродажных путей для души и для тени,

Отдаваясь сполна, изживал горделивый озноб.

Но мой жемчуг, согласно канону Великих Лишений,

Превращался в асфальт под копытом златых антилоп.

 

Осквернённый больной пеленой белоночных брожений,

Я искал очищенья водой, впившись болью в стоп-кран.

Но мой город, приверженец культа Великих Сомнений,

Разливал наводнения в грязный гранёный стакан.

 

С молоком на стихах и с речами непорванных рвений

Водосточной трубой я карабкался в тёплые сны,

Но мой город достраивал нишу Великих Падений

И срывал романтизм тетивы с худосочной струны.

 

И когда, заплевав зеркала, я пристёгивал крылья,

Вновь пытаясь вернуться от имени просто к себе,

Этот город сковал куполами Великих Бессилий

И швырнул недокуренным сном к безучастной судьбе.

 

И вот — вновь посреди постаментов, крестов и помостов,

Омываясь безвкусным и серым июньским дождём,

Я стою и крещусь паутиной кривых перекрёстков,

И мой город мне смотрит в лицо обезличенным днём.

*

Наигрались в диктат

И в спасителей мира,

В оловянных солдат,

В бесенят и вампиров.

 

Жизнь лепили в картон

Из экранных баталий,

Да внештатный урон

Не включили в сценарий.

 

Под оваций оскал

Вспоминали о Боге,

Что уже расставлял

И сады, и остроги.

 

И горящей звездой

Вавилонской блудницы

Выжигали: “Герой”

Коммунальным гробницам.

 

**

Под осенним окном

Умирала эпоха,

Что зачали кнутом

И рожали по крохам,

 

Что лилась в Имена

Уходивших в нездешность

И скреблась в стремена

Сквозь туман и кромешность.

 

Я стоял и смотрел

В даль, что пахла озоном,

Что времён передел

Рвал крестом да патроном.

 

Я глушил самопал

Из слюней и медалей,

И Всевышний молчал

Без надежд и печали.

 

Дежурные побасенки и фанты,

И избранный пожизненный бедлам…

Душа моя – приют комедианта

С тоскою по нездешним временам.

 

Я день за днём срываю покрывало

С Изиды каждой крошки бытия.

Но быть-и-мне тепла ничтожно мало,

И у тепла обуглены края.

 

Смешав судьбу с подобием призванья,

Я щедро лью в колодцы спящих глаз

Куплет с припевом жизни без названья

И сердца неустойчивый каркас.

 

И вот, когда я вновь не зверь, а птица,

И рву набухшим нёбом горечь грёз,

Среди жующих дыр с наклейкой “лица”

Я слышу сладкий мёд твоих волос.

 

Я слышу взгляд с классичностью инфанты

И с долгою войною за свой храм…

Ты входишь в мой приют комедианта

С тоскою по нездешним временам.

Сошли снега,

Опять распятье голо.

Опять река

Из слёз и рок-н-ролла.

 

Готовы петь

Уключины и вёсла,

И знает смерть

О том, что будет после…

 

А мы с тобой

Слились водою талой.

И мой прибой

Взыграл, где ты журчала.

 

Длину любви

Измерив расставаньем,

По жизнь в крови,

Взошли одним сияньем.

Как бы так высидеть-выждать

Тёмной зимою,

Чтоб по весне себя выжать

Светлой рекою,

Чтоб просочиться песчинкой

Ветров-сомнений

В души, что спят под сурдинкой

Долготерпений.

 

Лица рисуют столицы

Окнами внутрь,

Свадьбы текут сукровицей

В пьяную удаль…

Где бы обресть сладость келий,

Там, где и в стужу

Трели слепых менестрелей

Рвутся наружу?

 

Вновь не найти полотенец

В граде Пилата.

Снова родится младенец,

Станет, как надо…

Как бы так выдавить-выждать,

Чтоб зазвучало,

Чтоб изловчиться – и выжить

Как бы сначала…

Минорный русский человек

Ходил-искал следы Мессии.

Скрипел бездомный серый снег,

Давила святостью Россия.

 

Гуляла-прыгала изба,

Рыгала масленица жиром,

В сенях шуршала ворожба,

В саду лиса давилась сыром,

 

И миррой плакали века,

Втекая в пыльные страницы.

Всё было просто – как тоска,

Все были те же – Лик и лица…

 

Минорный русский человек

Присел на камень трёхдорожья,

Сквозь зубы сплюнул в серый снег,

Задумав ждать знаменья Божья:

 

“Какой из трёх путей здесь мой,

Когда б мне прямиком на небо?

И сколько плата за постой,

Где вместо манн – редис да репа,

 

Где щука в проруби орёт,

Где быль и небыль не развяжешь?!

Какой прижизненный исход,

Чтоб сразу — в небо, мне укажешь?”.

 

Дослушав череду словес,

Повыждав, чтобы тот не сбился,

С осины старой мелкий бес

К подножью камня вниз скатился

 

И начал прыгать и юлить,

Сопеть соблазны под сурдинку,

На ухо слух ему смешить

И ноздри щекотать травинкой.

 

“Ну, что расселся, остолоп?

Всё “быть – не быть” мурыжишь втуне?

Всё трёшь раздумьем серый лоб

И шлёшь кивки хромой фортуне?

 

Ну, что разнылся, Серафим?

Опять душе мешает кузов,

Опять чело сжимает нимб

И привкус жизни не от пуза?!

 

Ты оглядись – снега, дубарь,

И сам от вязких дум трясёшься.

А на Руси всегда – как встарь –

Без полжбана не разберёшься!

 

Глотни с устатку, распрямись,

Забудь тоску и скинь оглобли!

Весь из нутра воспламенись

И вытри мирозданья сопли!

 

И снова станешь Третий Рим,

И чуб Земли, и всё такое,

Всем супостатам побратим

И белу свету бес-покоем!…”

 

Минорный русский человек

Залил жаровни. Потеплело.

И зрит: идёт сквозь серый снег

Знакомый кто-то, но без тела.

 

Присев бесшумно на сугроб,

Достав черпак и жбан отравы,

Без тела кто-то сморщил лоб

И начал поучать пискляво:

 

“Чего сидишь тут, дуралей,

Когда давно пора на небо?

С тобой всё сельдь да сельдерей,

Сивуха, да краюха хлеба!

 

Оставь телесные дела,

Измыслись в символах астральных,

Дел на Руси пора пришла

Сугубо не-ма-те-ри-аль-ных!

 

Забудь портяночий душман

И вонь подмышечных сомнений!

И враз поймёшь, какой обман

Ты сбросил, бестелесный гений!

 

Смешай вселенский депрессняк

С самодержавною идеей,

С косноязычием писак

И с православием поверий,

 

С суицидальной пустотой

И с запредельной широтою,

С грибной российской кислотой

И сточною святой водою!

 

Стань Иеговой от земли,

Стань Заратустрой младорусским,

Веди на небо корабли

Горящих звёзд тоннелем узким!

 

И ты узришь: Его – в себе,

Себя – во всех, и всех – без тела,

И дашь пинка кривой избе

Да ворожбе из запредела!…”.

 

Минорный русский человек

Глотнул отравы. Потеплело.

Сквозь воздух сплюнул в серый снег,

Поскольку был уже без тела.

 

Из леса вышел Чернобог,

Как будто и не спал столетья,

И будто насмерть не засох,

Когда к Днепру сгоняли плетью.

 

“Ну что, на небо — или как,

Минорный, русский и без тела?!

Ты только глянь, какой бардак

На небе деется без дела!

 

Апостол Пётр, пьян и сыт,

Храпит, презрев свои сим-симы,

В ключи звенят, забыв про стыд,

Там гимназисты-херувимы.

 

Хоть райских яблок полон сад,

Да все гниют – не до варенья.

В пылу полуденных услад

Не до тебя, не до спасенья!

 

Прижиться как сумеешь ты

Там, где тоска не давит купол,

Где ни сомнений, ни мечты,

Ни тропарей в киотный угол?

 

Ты там – под светом райских ламп –

Ослепнешь после русской мглухи!

Зазря отдал телесный храм

И в душу залил бормотухи!

 

Теперь вот мыкайся, герой,

Коль не сидел на жизни ровно,

Без тела и с кривой душой –

Бессмертие тебе условно!!!…”.

 

Я шёл, отпивший и отпевший,

Оттуда, где топил ковчег,

А на суку висел, узревший,

Минорный русский человек.

 

Зевал сутуло Чернобог

От скуки сделанного дела,

Икал, хихикал, пьян и плох,

Давно знакомый, что без тела,

 

Юлил и прыгал мелкий бес

С кривым оскалом по осине,

И сверху, из больших небес,

Давила святостью Россия.

Отмирание суток,

Затирание линий.

Смертной сладости запах

Этих траурных лилий.

 

Я стою над обрывом,

Над бездонною нишей,

И меня ожидают

Иешуа и Ницше.

 

Было время – я верил.

После – просто измерил.

И отдался ванили

Этих траурных лилий.

 

Ты поймёшь, я же знаю,

Всё – от края до края

Истопталось домами

И большими делами.

 

Блуд забвения сеет

Бес тоскливых бессилий…

Не горю – тихо тлею

Смертной сладостью лилий.

 

Я ворвусь в твою душу

Через пряный вкус тела -

И раскрою наружу

Всё, что ждало и пело.

 

Будет светло  и свято

Место, где мы любили.

Я навеки останусь

Белым запахом лилий…

Тело умерло, засмердело,

А недавно ходило, пело.

Простынёй завязали тело,

Чтоб не вырвалось, не взлетело.

 

Нацарапали мелом номер.

Мол, такой-то-сякой-то. Помер.

Мол, не выдержал сердца стука

И теперь тут воняет, сука…

 

Километры больного быта

Разорвались на шито-крыто.

Сладких слёз, странных снов восторги –

На ночлег в коммунальном морге.

 

Острый скальпель скользнул по телу:

“Ну-ка, что тут стучало-пело,

Что давило кишку аорты

И плевало стихов аборты?”.

 

Накопавшись-наковырявшись,

Порешили: “За ум не взявшись,

Сам себе грязь бросал под ноги

И мозолил не те дороги.

 

Не по чину примерил платье

И влюбился не в те объятья.

Cам весь был из пустого звука -

И теперь тут воняет, сука…”.

 

А потом зарывали скопом

И скулили над тесным гробом,

И прощали, и запивали,

И прощением тем блевали…

 

А душа, оказавшись вечной,

Прорастала дорогой млечной

И рыдала в ладонях нежных

Той, что стала нужнее прежних,

 

Той, что знала, в чём суть да дело,

Что звенело совсем не тело,

И сливалась своей судьбою

С их одною святой душою…

Шёпот зол вокруг шатра,

Воздух тянет чёртом.

Знать, пришла она, пора

Кровь пускать аортам

 

И сдавать себя сполна

Песнопеньям казни.

Беленой взошла Луна…

А вчера был праздник -

 

Смехом лопались ковши,

Тьма по швам трещала,

И ломились из межи

К самым изначалам.

 

Самым истинным клялись,

Света не жалея,

Испарялась немощь-слизь,

Жгли кресты на шеях…

 

Обернём пожары-лбы

Нимбом страстотерпцев

И в разгар слепой пальбы

Разорвёмся сердцем.

 

И аукнет по лесам

Грозовым раскатом:

Ты угодна небесам,

Я – червям и гадам…

Улыбнётся сырой асфальт,

И придавит пропитый вечер.

Что с того, что кому-то жаль

По ушедшему ставить свечи.

 

Что с того, что уход в ничто,

Хоть и пуст, но кровав и адок,

Что опять не спасёт глоток,

Хоть до слёзных сюжетов падок…

 

Разливаю себя на дне,

Там, где гулких колодцев улей,

Где мы стали почти вполне

И вдвойне отливали пули.

 

Где барахтался полноцвет

Непричёсанных, жгучих ласок,

Где мечтою казался бред -

И в бреду не хватало красок…

 

Обернётся водой вода,

Лебедой зарастут победы,

И ты спросишь меня тогда,

Просто как поворот беседы,

 

Что я чувствую в той связи,

Что конец, как всегда, внезапен,

Что у неба все на мази,

А на солнце не счесть царапин.

Что от данности мне от той,

Что по осени сени – в пепле,

Что смывает черты прибой,

И сереют сухие стебли…

 

Навострившись на свой авось,

Приспособившись к спорым взглядам,

Провожаю дождём покос,

Осыпаюсь палитрой сада…

Что с того, что дышать душой

Не важней, чем стелиться телом,

Не нужней, чем болеть бедой,

Не смешней, чем радеть уделом.

 

Что с того, что добро и зло,

Всё разлив, заключили сделку,

Порешив всё, что с миф старо,

Светлым вехам сорвали целку,

 

Что с того, что ебать их в рот,

Хотя, впрочем, возможно в жопу,

Что любовь и мышей помёт

Одному вымывать потопу…

 

Завернув наготу тревог

В диалектику липких знаний,

Запорошу зимой порог,

Отряжусь от живых желаний.

 

Что напишет мой пьяный шут,

Когда время придет сдаваться?

Может, светом замолит блуд?

Или просто пойдёт проспаться?

 

Или просто польётся сталь

Из зрачков, где рыдали свечи…

Улыбнётся сырой асфальт,

И придавит пропитый вечер…

 

Правду стреножную –

В смету залёжную.

Думы чугунные –

В  страхи подлунные.

 

Мрак после парева,

Брак после порева.

Мутное марево –

Зябко, но здорово.

 

Временна засуха

В паводке Времени.

Пыжится пазуха

Сгустками темени,

 

Лижется, потная,

Ложью мошнявою.

В жизнь беззаботную –

Драной оравою.

 

Стулики, столики

И мониторики…

Участь сермяжную –

В грудь такелажную.

 

Так и устроится,

Так и примирится.

Пусть не отмоется,

Но обезжирится.

 

Град понастукает

В стёкла сомнения.

Кто там аукает

Позы и прения?!

 

Кто структурирует

Образы в тезисы?!

Кто конвертирует

Трепеты в резусы?!

 

Дряхлой кобылою –

В долю унылую.

Правду стреножную –

В смету надёжную.

 

Слюнка у краешка

Губок от ротика…

Вот, тебе, бабушка,

И вся эротика!

 

Вот тебе времечко

В стареньком тазике!

Смертушке в стремечко

Впаяны часики.

 

Где несогласные?

Ладно, расслабились!..

Тянет в прекрасное?

Чё поосклабились?..

 

Слижется. Сдружится.

Спыжится. Стужится.

ЛОжет. И сложится

 Беленой отболело,

Перемаялось маревом

Предрассветное тело,

Став безрадостно-палевым.

 

Отплевалось-отдёргалось,

Отмоталось отвязами.

Всё, что к ночи в укор лилось,

Поиссохлось матрацами.

 

Разменяв на измены

Перемены к исконному,

Чтоб не кланялись стены

Горе-быту иконному,

 

Отмахало-отмыкало,

Заплутав промежутками,

И наутро не тикало

Озорными минутками…

Боль войдёт, выжигая пыль.

Боль – на блёстки порвётся быль.

Боль.  Вспорхнёт лебединый пух.

Боль. Зрачки обратятся в слух.

 

Пей рождение новых дней,

Пей наряды цветных теней.

Боль сменяет нам срам на храм,

Боль – вдохни и попробуй сам.

 

Боль. Ухмылки смертей – и свет.

Соль вчерашних газетных смет.

Нет, не станет купелью снег

Лет, заржавленных жиром нег.

 

Боль, повымой из князя грязь!

Боль, со дна соскреби напасть!

 Когда на междометья старых дат

Свалился Новый Год, я был нестиран.

Не красил перья в праздничный салат,

Не прятал в ельник свежих мандаринов.

 

Когда нестройным хором красных вех

Скрипели календарные куранты,

Я сплёвывал обличия на снег,

Вывёртывал прокуренные гланды.

 

Я зависал величием тоски

В безвременье сенсаций пучеглазых,

Где от корней до гробовой доски –

Лишь медью зачеканенные фразы.

 

Я выставлял беспечность под удар,

В сомненье обернув лучистость взглядов,

И дар серел – и становился стар

В размере согласованных окладов.

 

Играясь на подошвах пьяных ног,

Бензин травил мою святую лужу,

Но я  ловил под кожей нервный ток –

Нет выхода иного, лишь наружу.

 

Когда экраны мёртвою десной

С ухмылкою жевали сантименты,

Я вновь пытался не закиснуть в гной

И на Сенной клал сердце под проценты.

 

А ночь давилась выхлопом тостов

И окисью киосковых окошек,

И не смыкались перемычки ртов –

Не пронести бы мимо сладких крошек!

 

Не растрясти бы начинаний час

В изысканном корыте винегретов…

Я хоронил себя в который раз

В миру, где не останется поэтов.

 

В миру, где Слово — словно сала шмот

На вертеле похмельных пересудов,

Где год за годом — тот же Новый Год,

И в раковинах липкая посуда.

 

Я разделил стихи на двадцать пять,

Я изогнул под быт тугие оси.

Но с пустотою вновь не совладать

Оранжевым мечтам, почившим в бозе.

 

Я развалился на осколки тем,

В мобильной заблудившись паутине,

Я приумножил значимость проблем –

И влился в сонм сгоревших на мякине.

 

В напраслину слетела тетива

Глухих остервенений и оскалов.

Кому плела объятия трава,

Тем вьёт альков нуга тягучих балов.

 

Веснушками на лицах конфетти,

И звон разбитых стёкол греет стужу…

Под музыку бессонную Сати

Я выхожу из памяти наружу.

Я проснулся – и стал понятен,

Как потливость в ночных кошмарах,

Как запой посреди апатий,

Как бретелька на шароварах.

 

Я проснулся – и стал разгадан,

Как квартира без антресоли.

Не кидаюсь, как чёрт на ладан,

И жую помидор без соли.

 

Покрошу сельдерея с луком

И сметаны залью по вкусу,

Доверяя застенным звукам,

Разбирая, где шар, где луза.

 

Кто-то там всё теряет корни,

Кто-то рвёт эскалатор в небо.

Мы посмотрим крутое порно

И срифмуем, конечно, с хлебом.

 

Что там вечером по России?

Снова рвань по дворам-скамейкам?

Нет, по телику… Ведь просили

Повторить пару тех римейков,

 

Показать очень клёвый бастер,

Зарядить очень модный триллер…

Послевкусие новой пасты,

И в мозгу, вроде модный, Миллер…

 

На Коэльо съэякулируем,

Замуруемся в Мураками,

Актуальное простимулируем,

Восхищённо скривимся ртами!

 

Я разгадан. Я всем понятен –

Чёрно-белость тире и точек,

Как оправданность мутных пятен

На покрое ночных сорочек.

 

Я понятен. Я предсказуем.

Вот ботинки. А вот и взгляды.

Хоть потаскан, а всё ж тостуем.

Хамоват, но… всё ж ТАК И НАДО!

 

Ну, а дальше – крутись, орудуй

И бурись через буреломы,

Молодой сам еще покуда,

С полумерами не знакомый.

 

Близорукость очков от света

Не ломает ненужность мрака.

Я не бьюсь со вчерашним бредом,

Я блещу, как паркет от лака.

Время лижет тело дрожью.

Кабы выжить – был бы белым,

Не болтал о божьем с ложью,

Заземляясь между делом.

 

Я торчу, куда воткнули,

Я скрепляю тени светом,

В серебро вплавляя пули,

Рассыпаясь на монеты.

 

Много ль было? Шило-мыло.

И какие-то тревоги.

Золочёные могилы,

Леденящие берлоги.

 

Между завтрашним прозреньем

И сегодняшним распятьем –

Ни комочка сожаленья,

Лишь разорванное платье,

 

Лишь окровленная драма

И осклабленные стены,

Лишь зола вчерашних храмов

И смешные перемены.

 

Время лижет тело дрожью…

Кабы вызнать, да измерить!..

Лёг бы к божьему подножью

Без потребности проверить.

 

Без желания подняться

И порвать себя на знамя,

Чтоб осталось лишь остаться,

Не прилизанным словами.

 

Я расту, откуда – знаю –

Верен крест подлунным фазам,

Я бесплатно проливаю

Семя на иссохший разум.

 

Ты родишь меня из тлена

Послезавтрашних сомнений…

Зажигается арена –

И зевает старый гений.

Собираем знаменья по крохам,

Верим – сложатся в знамя большое!

И, отдав безвоздушное вздохам,

В пламя песен швырнут всё земное.

 

Недоступность сокрыв в безответье,

Трону Божьему служим подножьем.

Чёрно-белость крестя в семицветье,

Заповедность храним бездорожьем.

Я забыл расползтись на знамёна,

Я проспал безупречные вехи.

В звонком омуте жгучего звона

Растерял ордена и доспехи.

 

Имена собирая по клеткам,

Не шмыгнул в приоткрытые двери.

И болтаюсь пустынным объедком

На задворках забытых империй.

Вот кабы уцелеть,

Залатанным в песок сомнений,

Тлений…

Этапы между строк,

Обочины тревог.

Рука моя пуста,

Краснеет нагота падений –

Гений

Поперёк

Семи

Дорог…

 

По застенным покоям пробираюсь изгоем,

На обёртках обоев рассыпаю следы.

Не изорваны стоном белогрудые жёны,

И затянуты ряской молодые пруды.

 

Темень траурных келий помнит вёсла веселий,

Стерегут междометья сухощавые сны…

Я не знаю, как помер, я забыл, в чьём я доме –

Запечатал конверты и пропал без вины.

 

На чужих именинах заблудился в витринах.

Ты же помнишь – мы ждали, когда выпадет снег.

Ты же помнишь – летали, и ржавели медали

Под не выпитым взглядом твоих утренних рек.

 

По больному живому протащили истому –

Ты же помнишь рассветы моего серебра…

Я закрыл все приметы, я наклеил газеты,

Я глотаю смиренье жестяного ведра.

 

Нафталин чаепитий, катафалки открытий.

Кто-то слыл настоящим. Настоялся и сплыл.

А на семени – пена, и не нужно рентгена

Для того, чтоб забыли, кем казался и был.

 

Речевые ошибки. Просветления зыбки

Между раем и роем повторяемых слов.

И за жилы бессилий меня тянет Виргилий

По краям-полустанкам перебежек-веков.

Замираю в гармонии

Долгожданного быта.

Занавески-бегонии,

Терема и корыта.

 

Ползунки на подгузниках,

Утепленные крылья.

Короли на капустниках,

Костыли и кадрили.

 

Я желаю здоровия

И, конечно же, счастья.

Называю условия,

Вразумляя от страсти.

 

За карнизом — столетия

Перебежек и бреда.

На столе — междометия

Графомана-эстета.

Новолунье роняло бдительность

На рассвете.

Я ходил и терял пронзительность

В жёлтом цвете.

 

Не осталось больных и меченых,

Все успели.

Даже эти, из недолеченных,

Что звенели.

 

Поравняли гранитом-мрамором

С пепси-колой.

И заглавно сошлись всем табором

Для помола.

 

И не вспомнить, как был пронзительный,

Как не в чести…

Я подмазан. Я офигительный.

И на месте.

Мой богатый внутренний мир

Износился почти до дыр.

Почернел, поистёрся лоск,

Захирел до прорехи мозг.

 

Мой богатый внутренний мир

Был барокко, а стал ампир,

Расстреляв белых лебедей

В этой Виттовой пляске дней.

 

В этом грубом вращенье сфер

Душегуб или душемер

Мне повесил на мир ярлык –

Мол, пригоден, иди, старик!..

 

Мой блистательный громкий рот

Стал буфетом – кефир, компот.

Стал подносом – печенье, сыр,

Сухофрукты, изюм, инжир.

 

Мой богатый внутренний мир

Был фонтан. А теперь факир.

И, содрав все холсты Дали,

Конвертирует боль в рубли.

 

Имитирует лёгкий шаг,

Симулирует близость благ,

Лижет груди ночных столиц,

Возбуждённых, текущих ниц.

 

Мой богатый внутренний мир

Был для лир. А теперь кумир.

И вращается в солнце рамп,

В наготе хабанер и самб.

 

Мой богатый внутренний мир

Стал экраном кривых сатир,

Стал слюной в уголках у рта

Господина  и Знатока.

 

Очень пусто. И хорошо.

Встал. Погадил. Поел. Пошёл.

Покорпел. Поскрипел. Успел.

Подобрал. Подкрутил. Вспотел.

 

Встал. Погадил. Поел. Пошёл.

Очень точно. И хорошо.

Очень цельно. И очень впрок.

Помоги мне смириться в любовь,

Повенчавшись одним одеялом.

Я охапка просмоленных дров,

Половодье непрожитых слов,

Меченосец с открытым забралом.

 

Научи меня слушать беду,

Не впиваясь в уста беспредела.

Я не знаю, откуда расту,

Сколько вёсен еще украду,

Потешая расхлябанность тела.

 

Покажи мне дорогу к себе –

Мне не нужно других расстояний.

Я тону в непрерывной пальбе

По забрызганной грязью судьбе

Из окопов больших ожиданий.

 

Объясни, как заранее встать,

Чтоб не падать в трясину картинно.

Я скребусь в поднебесную гладь,

Я пою, когда хочется спать,

Не поняв, где почин, где причина…

 

Завтра выпадет утренний снег.

Станет легче. Следов не отыщешь…

Я сосу наготу твоих век,

Проверяя на вечность ковчег

Светлых смыслов, которыми дышишь.

 

Помоги мне смириться в любовь…

Ноября синева предзапойная

Да чесанье в зобу беспокойное.

Городов почерневшая кашица…

Кто расскажет, как карта уляжется?

 

Стук стакана, весьма многогранного,

Об меня, тоже небесталанного.

Кривотолки общественной мякоти,

Алгоритмы подъёма из слякоти…

 

Кривоносят с экрана безруковы,

Раскурочив есенины трепеты,

Распродав звон истерике луковой,

Разменяв запределье на лепеты.

 

Ноября синева предзапойная –

Околесица заупокойная -

Растеклась по предчувствию радости,

Разбодяжив прелюдию к святости.

 

В некроложном заутреннем вестнике

Я смотрел, как, в винище невинные,

Песнопения о буревестнике

Превращались в дерьмо голубиное…

 

Кухни тарены ханкой ковчежною.

Закрома от духовности ломятся.

Мозги сводит любовью промежною,

Что по засухе даже не вспомнится.

 

Отчего из грязи лучше пишется,

Лучше вяжется да стреножится?

И кому на Руси легче дышится,

Коли только по пьяни и можется?!..

 

Скипидар не замоет падения,

Не заменит обед проскомидии.

Снова пестую злые сомнения,

Поднимаю хоругвь винопития…

 

Цоцоканье пьяных чечёток

И слабость душевных обмоток.

И я посреди, но не первый,

Червивым комком бледных нервов.

 

Какие-то шорохи сбоку

На тему хождений не в ногу

И грустные хрипы о буднях

В прелюдиях, спирте и блуднях.

 

Где пахло весеннею течкой,

Воняет безудержной случкой.

Искомканы лавочки-печки,

Кобель подыхает под сучкой.

 

Повенчаны стужа и слякоть.

В мозгу предзапойная мякоть.

И трение тела о воздух

Закутано в тёрки о звёздах.

 

Безвольно сгибаюсь в коленях,

Виском подрезая застолье…

Кто строил свой быт на пельменях,

Опять прозевал богомолье.

 

Забудется. Может, срастётся.

Замнётся, по дням растечётся.

И пекло вечерних открытий

Взрастит вакханалью хламидий.

 

Условности злых артистизмов,

Повадки формата карьеры

И пошлости неологизмов

Рождают мерило манеры.

 

Осеннее, терпкое снова.

Увесистость вечного слова.

Как будто и было. Но зыбко.

Как будто и сладко — да липко.

Икотой вползает суббота.

Во рту остаканилась рота.

Забудется. Скоро сотрётся.

Проснётся. Конечно, вернётся.

 

Ключи от вестей отчищали,

Но пахли чужим закрома.

Пока в спиртомеры играли,

На осень свалилась зима.

 

Пока в кулуарах гасились

Извечной идеей добра,

До белки пушистой допились –

И сгинули в окись ведра.

 

Припухшие губы приветствий,

Слюнявое тягло стола.

Вприпрыжку удрали из детства,

Остыла золою смола.

 

Измараны тонны бумаги –

Нигде не найти под себя.

Невнятные, грустные стяги,

Восторги, сомненья скрепя.

 

День выжал ещё одно можно

В молитвенный скорый поклон.

Что было вчера непреложно,

Сегодня — в тоске похорон.

 

Стиховая, лёгкая свежесть -

Стихийная жажда небес.

Под рифмой заёрзала нежить,

Осклабился в такт мелкий бес.

 

Зелёная муть графоманья

С желаньем подёргать за суть,

Невнятные тех. описанья

Того, чем закончится путь.

 

Повылезли из запредела,

Впряглись в календарную сеть.

Довольно трухлявое тело.

Звенит предпохмельная медь.

На стёклах — серебро

Морщин и влажных линий

Света…

Я вылился в добро,

Но стал оконный иней.

Где ты?!

Осталось просто быть

Цветным непостоянством

Точек.

Твои рассветы пить

Разгаданным шаманством

Ночи…

 

Следы запаяны в погост

Структурой прожитых сожжений.

Во льдах голодный волчий хвост,

А на помосте — модный гений.

 

И по глазам бежит кино

Зелёных снов и алых свадеб,

И просто суток домино,

И ранний рай в кармане сзади.

 

Ведёт несбывшийся кумир

Долиной слёз к морали притчи,

И мельче весь разумный мир

Одной нежданной Беатриче.

 

И в книге завтрашней весны

Пургой изрезаны страницы,

И недостаточно войны

Бездомным псам и белым птицам.

 

Лощёных сплетен вечный пост,

Бумажных взоров оригами.

Ты выйдешь голой на помост,

Я стану в такт играть словами…

 Мечут бисер на бис

Годы.

Запиши мою жизнь

В ноты.

 

Накипело-сошло

Пеной.

Не сжимают крыло

Стены.

 

Не целуют угли

Губы.

Не скрежещут в пыли

Зубы.

 

Ты один на один

С тенью.

Я сожитель витрин,

Ценник,

 

Прейскурант на тепло

Пледа

Да открыток без слов

Тщета.

 

Мы прошли потом рук

К краю,

И мы вылились в звук

Стаи…

 

Полсекунды до сна.

Следом

Занеси времена

В лету.

 

Зарисуй стремена

В сердце,

Где росли семена

Терций.

 

Растянись, растопись

В роды!…

Запиши мою жизнь

В ноты.

Я тебе сказал: “Пойдём,

Заждались ребята”.

Ты сказала: “Лишь вдвоём,

Не хочу разврата!”.

 

Я сказал: “Ну, как же так,

Я ж договорился!..”.

Ты сказала: “Ты дурак,

С кем бы ни водился.

 

Будешь руки распускать,

За сосок щипаться,

Будешь пошлости кричать,

Мною похваляться.

 

Типа выбрала тебя,

Типа твоя баба…

Мне ж, терпение скрепя,

Улыбаться слабо”.

 

Я промолвил: “А роман?

Ночи и танцполы?

Помнишь, лил тебе в стакан

Водку с пепси-колой?

 

И к тому ж – какой разврат?

Сядем, посмеёмся…

Видеть я хочу ребят!

После разберёмся!”.

 

Ты ответила: “Ага,

После – значит, в сопли…

Знаю я твои слегка –

Пережор и вопли!

 

Будешь вновь тосты орать

За чужих героев,

Будешь песни колдыбать

ДДТ и Цоя.

 

На меня вниманья ноль,

Точно нету рядом!

Ля-минор, да фа, да соль -

Говнорок из зада!

 

Снова танцы на столах,

Голые пиписьки,

Снова “бу-бу-бу” да “нах!”

Про бухло и сиськи.

 

Будешь стягивать лифак

В грязном туалете,

Подлезать и так, и сяк,

Грезя о минете.

 

Никуда я не пойду,

Легче застрелиться!

Хавай сам свою байду,

Раз такой тупица,

 

Раз не видишь, что со мной

И без них прикольно,

Раз ты вовсе не такой, -

Мелкий, недостойный!..”.

 

Я сказал: “Ах, значит, так?!

Ладно, я к ребятам”.

Ты ответила: “Мудак!”, –

И съебла куда-то.

- Сколько стоишь, приятель, нынче?

- Да четыреста двадцать в месяц,

Плюс, конечно, в конце недели -

Выходные, два дня, как надо.

 

- Сколько весишь, приятель, в общем?

- Пять знакомых и две подруги,

Да штук десять приличных клубов,

Где тусуем, когда есть время…

 

- Сколько ж надо, приятель, в целом,

Чтоб жилося легко и гладко?

- Да немного. И как обычно.

Чтобы два косаря за месяц,

 

Чтобы тачка – не наша рухлядь,

И расцветка – бордо с отливом,

И труба – чтоб последней марки,

И чехол крокодильей кожи.

 

А ещё – чтоб побольше сосок,

И чтоб мозги не полоскали.

Да, и в тачку – CD систему,

Чтоб “Шансон” зарубал погромче.

 

Да, и сосок – чтоб посвежее,

И трубу – чтобы с Интернетом,

И авто – чтобы поновее,

Чтоб хотя бы как у Коляна.

 

И, конечно, бильярд и боулинг,

И танцполы с мужским стриптизом.

Ну, и ящик с экраном плоским,

И антенну блином на крыше.

 

Щас по ящику столько мути,

Но бывают и рулез-фишки:

Молодёжные передачи,

Подростковые, там, проблемы.

 

Типа, секс и его аспекты,

Наркота и её причины…

Ну, короче, ток-шоу всяких

Я смотрю до хрена и больше.

 

- Как спасаться, приятель, будешь,

Коль нахлынут и хворь, и стужа?

- Ну, я типа заеду в церковь,

Там поставлю свечу потолще.

 

Я же типа и в Бога верю,

Даже был пару раз на службе.

И лекарства пожру от хвори,

И от стужи бухлом согреюсь.

 

- Что на небе, приятель, видишь,

Когда свет, и грозы не стало?

- Облака вижу, самолёты,

Вот такое большое солнце!

 

Ну, а ночью, когда из клуба,

Там Луна и мерцают звёзды.

Я, бывает, прошу у неба,

Чтобы два косаря за месяц!

Ну, а если без жестов,

Без кивков и поклонов,

Без картонных протестов

И цветных манифестов?

Ну, а если без позы

Казанов и бизонов,

Без занозы-угрозы,

Горьких штофов под слёзы?

 

Торопясь задержаться,

Позабыли остаться,

Закурив на дорогу,

Наболтали тревогу.

Из рекламных неонов

Понакрасили клонов,

Не уверовав в сказку,

Залились по завязку.

 

До-нага и до-срама,

До-хрома и до-храма.

А осень, старея, ждала объятий палевых,

Осень наружу рвалась из бордюров лицейских.

Осень трясло листопадом от ямбов оскаленных,

От великосветских интриг и сонетов лакейских.

 

Осень просила сердец,

Влажных и просто живых,

Гревших и тёрн, и венец

Выпиской в жизнь на двоих.

 

Песни бензиновых луж,

Злые балясы витрин –

В Ладоге завтрашних стуж,

В чреве вчерашних овчин,

В нотах в четыре руки,

С кодой холодного сна,

В патоке липкой тоски,

В хлипких её именах.

 

Рейдом проточных канав –

Реквием падших забав…

Пока за Россию тёрли,

На треть перемёрли.

Пока заползали с тыла,

Заржавили вилы.

Тоску соловья по розе

Прокашляли в прозе.

 

Но как же хотелось бросить себя щепоткой!

Как бы желалось поднять себя монументом!

Стать ловцом душ, или просто мазаевой лодкой,

Кротко смывать с постаментов толпы экскременты,

В экспериментах смотреться и гладко, и ново…

Как бы хотелось

Чего-то такого!..

 

Пока зажигали свечи,

Прохезали вечер.

Пока предрекали бури,

Доверились дури.

Минуя тоску и плесень

В-ми-норенных песен.

Господи,

Куда же ещё бежать?

Посвисты

Попрятали путь наверх.

Россказни

О дальних, чужих словах,

Оползни

Стареющих вслух потех.

Выжили,

Сжевав всё, чем дальше шить.

Пыжились

Чужими в своих мирах.

Шмыгали,

Спешили себя продлить.

Тикали

Иканием в нумерах.

 

Как ртуть,

Рассыпается суть на эстетику,

Путь

Заметает зола промедления.

На глаз

Оправдаю незнанье фонетикой.

Фас,

Моя точка слепого безвременья!…

- Думаю, поклоном

Не стряхнёшь балласт.

Разве что иконам,

Разве не сейчас.

 

- Господи, да ладно,

Я же ей, одной,

Ласково, приватно,

Всей моей такой!…

 

- Думаю, с тревогой

Не обходят сад,

Если он — лишь Бога

Да твоих услад.

 

- Бога там иль чёрта -

Главное, чтоб мой!

Я ж его аорта

И его покой.

 

- Думаю, покоем

Не прокормишь впрок -

Медленным конвоем,

Картой двух дорог.

 

- А тебе — полмира

В лодку на двоих?

И тома Шекспира

В штрихпунктирный стих?

 

- Как же, а из грязи

Хавать похвалы?

После, прыгнув в князи,

Пить плевки хулы?…

 

- Как-нибудь без поз я

И их частых смен.

Рок под корень косит

Тех, кто ищет сцен…

 

- Думаю, не вечна

Клятва на кольце.

Свежесть быстротечна –

Осень на лице.

 

- Ты поменьше думай,

Да потолще режь!

Были б полны трюмы,

Ну, а там – хоть плешь…

 

Так звенела правда.

Вроде бы к столу.

Страх вернётся завтра

И скривит скулу,

 

Мизерного сердца

Глупенькую роль,

Ссадину под перцем,

Глаз смешную соль.

И слёзы сюда не стекали,

И песней не баловал гений.

Висел в коммунальном астрале,

Отрыгивал пену волнений.

 

Отрыгивал душные соты

Придуманных кем-то размеров,

Жевал скороспелые ноты

Цветных восковых камергеров.

 

Царапался в месиво самок,

Экраном ласкающих вымя,

В царевны пролезших из дамок,

Имением сдвинувших Имя.

 

Висел между небом и полом,

Глаза залепив изолентой,

Глумясь над неровным помолом

Своей эксцентричной легенды.

 

Отрыгивал левые правды,

Подстёгивал право на лево

И думал воскреснуть назавтра -

Назло хлебосольству из хлева.

 

А там – хоть в музей, хоть в каноны,

А то – и в анал мироздальный,

Чтоб глубже пробзделися звоны

Моих камертонов сусальных,

 

Моих декольте-деклараций

Сетями дорожных инетов

Для маленьких слёзных оваций

В надгробиях сдохших эстетов…

 

Но песней не баловал гений,

И слёзы назад не втекали.

Висел в коммунальном астрале –

С сопливой тоской примирений.

…А утром болело,

А утром трещало, ломалось

Забытое тело,

Забитое загнанной тенью.

И в петлях дорожных

Болталась тяжёлая малость,

В виденьях таёжных

Дремало больное прощенье.

 

Кривыми словами,

Пюпитрами рваных кадрилей,

Ужимками фраз и

Окурками завтрашних истин

Я, выдрав лампасы,

Продав фисгармонью и кисти,

Иду на круги

Бесконечности поздних бессилий.

Поднос с лоскутами вчерашней тревоги.

Похмельные танцы волхвов на Востоке.

Исписаны болью холодные камни.

И вроде на воле – да только куда мне?

 

Как будто казалось, как будто сопелось,

О двух языках бесконечность вертелась.

О трёх куполах – золотые чертоги,

Холсты с именами кривой безнадёги.

 

 Ночным перекатом  спускались живые,

И спали впотьмах на штыках часовые.

Но теплилась память кровавой Непрядвой,

И плакала осень последнею жатвой.

 

 Несмелые контуры, блики и тени,

Паркетные колья сдирают колени.

Пытался нахрапом, стремился бесслёзно.

Но вытекло время – и вылезло Поздно…

 

А мозг графоманил Серебряным веком,

В граните бродил по каналам и рекам.

С Венерой знакомая Пьяная Дама

Плыла плащаницею из драдедама.

 

Разводы на стёклах, седые герани.

Муть завтрашних суток в гранёном стакане.

Как всё гениальное – пью и икаю,

На дно ноября грязной лужей стекаю.

Потерянный, но пронзительный,

Разгаданный, но не смеренный,

Рассыпанный, но живительный

Незнания средств поверенный,

 

Не вышедши, просочившийся

В тебя облачённым обликом,

Не выпивши, окропившийся

Твоим белотканным облаком.

Завести, что ль, дружбу -

Так, забавы ради…

Сослужить, что ль службу -

Так, с какой-то стати…

 

Поиграть, что ль, в слёзы,

А потом в разгулы,

В голоса и позы,

И кривые скулы.

 

Заиметь, что ль сердце

Из чужого тела –

Слишком мало терций

В мире уцелело…

 

Подглядеть, что ль, в Вечность,

Ту, что за порогом,

Скрасив скоротечность

Вот таким вот слогом…

Гуляй, рванина, от рубля и выше!

Лови, калина, краску за бесценок!

Мне не снискать тепла в отдельной нише,

Тебе не смыть мой радужный оттенок.

 

Нам не взлететь южнее и теплее,

Не завязав крыла узлом пророчеств.

Нам не упасть больнее и светлее,

Не растеряв отдельных одиночеств.

Осенью мир простужен,

Небу – два пальца в рот.

Ящик вина на ужин –

Это хороший ход!

 

Хули ещё осталось

Хилым и без корней?

Ждать чистоты усралось,

Жижа дерьма милей…

 

Голубь клюёт блевоту,

Хань на ларёк ползёт.

Соль моего народа

Серет, сопит, гниёт…

 

Сеет духовность в массы

Сладкий министр Швыдкой.

Сонно текут балясы,

Кутая в сон покой.

 

Сами духовны тоже –

Кухни, бухло, пиздёж,

От пережоров рожи -

В панцире синих кож.

 

Сам – фуфлогон, бля, цветик!

Островитянин, нах…

Жидких, смешных эстетик

Ёбаный альманах.

 

Наискось сбиты крыши,

Ржавчина на гвоздях.

Души серы, как мыши –

Шёпот, дрочьба и страх.

 

Галстук, пиджак, погоны,

Паспорт, визитка, бэйдж.

На небеса талоны –

Фитнессы да нью-эйдж.

 

Скоро – червям кормёжка,

Скоро — всему пиздец!

Но не пустеет ложка!

Лезет в манду конец!

 

Соль моего народа –

По хую да насрать…

Голубь клюёт блевоту.

Радость и благодать.

Похотливая сука-Луна,

Откачай из меня возбудилово!

Под ногами кривая страна,

За плечами тоска да гасилово.

 

Разливая досуг по столу,

В вечность лезу оврагами торными.

День болею в похмельном углу,

Ночь взрываю нахрапами вздорными…

 

Не подруга, да и не жена –

Не дождёшься родного и милого…

Похотливая сука-Луна,

Откачай из меня возбудилово!..

Власяница с веригою

Над разорванной книгою,

Над развенчанной тайною,

Что и мы неслучайные.

 

Что не пятна мы белые

Над листвою взопрелою,

И за стареньким кладбищем

Не распахано пастбище.

 

Был схоронен невеждою.

Новорожден – с надеждою,

Что и мы, оглашенные,

Лишь печёнками тленные.

 

Что лишь меченым теменем

Мы за пазухой времени.

Не успеет аукнуться –

И о гроб кузов стукнется.

 

Устоять бы в лучистые

Две седмицы пречистые,

У истоков насытиться,

В копоти не скопытиться.

 

И повычистить разные

Письмена безобразные,

Где измыслился гением,

Попустившись гниением.

 

Где шаманил с наядами,

Обжираясь парадами,

Перелапан был кочками,

Осовев троеточками…

 

Отделяюсь от мирного

Обнуления жирного,

Мне – ступени солейные

И ожоги елейные.

 

Ты уйди одалискою,

Воротись болью близкою.

Воротись – и сторонкою

Мы пройдём нитью тонкою.

Изломан.

Таймс нью роман.